LINUX.ORG.RU

Free as in Freedom на русском: Глава 4. Развенчай бога

 , ,


2

0

Free as in Freedom на русском: Глава 1. Роковой принтер

Free as in Freedom на русском: Глава 2. 2001: Хакерская одиссея

Free as in Freedom на русском: Глава 3. Портрет хакера в юности

Развенчай бога

Напряжённые отношения с матерью не помешали Ричарду унаследовать её страсть к прогрессивным политическим идеям. Но проявилось это далеко не сразу. Первые годы его жизни были полностью свободны от политики. Как говорит сам Столлман – он жил в «политическом вакууме». При Эйзенхауэре большинство американцев не загружали себя глобальными проблемами, а старались лишь вернуться к нормальной человеческой жизни после 40-х годов, полных мрака и жестокости. Семья Столлманов не была исключением.

«Мы с отцом Ричарда были демократами, – вспоминает Липпман семейные годы в Квинсе, – но почти не участвовали в местной и общенациональной политической жизни. Мы были достаточно счастливы и довольны существующим порядком вещей».

Всё начало меняться в конце 50-х, после развода Элис и Даниэля Столлмана. Возвращение на Манхэттен было чем-то большим, нежели сменой адреса. Это было прощание со спокойным укладом жизни и переосмысление себя в новом, независимом ключе.

«Думаю, моему политическому пробуждению поспособствовал тот случай, когда я пришла в общественную библиотеку Квинса и смогла найти только одну книжку, посвящённую разводам, – рассказывает Липпман, – подобные темы жёстко контролировались католической церковью, по крайней мере, в Элмхерсте, где мы жили. Мне кажется, тогда у меня впервые открылись глаза на силы, контролирующие нашу жизнь».

Когда Элис вернулась в Верхний Вест-Сайд Манхэттена, район своего детства, её потрясло то, как сильно здесь всё изменилось за прошедшие 15 лет. Бешеный послевоенный спрос на жильё превратил район в поле ожесточённых политических баталий. На одной стороне были бизнесмены-застройщики и заинтересованные чиновники, которые хотели чуть ли не полностью перестроить район, превратив его в крупный жилой массив для «белых воротничков». Им противостояла местная ирландская и пуэрториканская беднота, которая не хотела расставаться со своим дешёвым жильём.

Поначалу Липпман не знала, какую сторону выбрать. Как новой жительнице района, ей нравилась идея о новых домах с большим количеством просторных квартир. Но в экономическом плане Элис была куда ближе к местной бедноте – минимальный доход матери-одиночки не позволил бы ей соседствовать с офисными работниками и служащими. Все планы развития районов ориентировались на состоятельных жителей, и это возмутило Липпман. Она принялась искать способы борьбы с политической машиной, которая хотела превратить её район в близнеца Верхнего Ист-Сайда.

Но сначала надо было найти детский сад для Ричарда. Придя в местный садик для бедных семей, Элис была потрясена условиями, в которых находились дети. «Я запомнила запах скисшего молока, тёмные коридоры и крайне скудное оснащение. А ведь мне доводилось работать воспитательницей в частных детсадах. Это просто небо и земля. Меня это расстроило и толкнуло к действиям».

На дворе стоял 1958 год. Элис направилась в местную штаб-квартиру Демократической партии, полная решимости обратить внимание на ужасные условия жизни бедноты. Однако визит этот не принёс ничего, кроме разочарования. В комнате, где от курева можно было топор вешать, Липпман стала подозревать, что враждебное отношение к бедным слоям может быть вызвано коррумпированностью политиков. Поэтому она не стала больше ходить туда. Элис решила присоединиться к одному из многочисленных политических движений, нацеленных на кардинальные реформы в Демократической партии. Вместе с другими участниками движения, которое называлось Объединением демократических реформ имени Вудро Вильсона, Липпман начала ходить на городские заседания и общественные слушания, и добиваться большего участия в политической жизни.

«Своей главной целью мы видели борьбу с Таммани-холл – влиятельной группой внутри Демократической партии Нью-Йорка, которая в то время состояла из Кармина де Сапио и его прихвостней. Я стала общественным представителем в городском совете, и активно участвовала в создании более реалистичного плана преобразования района, который не сводился бы к его простой застройке элитным жильём», – рассказывает Липпман.

В 60-х годах это её занятие переросло в серьёзную политическую деятельность. К 1965 году Элис уже открыто и весьма активно поддерживала политиков вроде Вильяма Фитца Райана, конгрессмена от Демократической партии, который избрался благодаря сильной поддержке таких вот движений за партийные реформы, и который одним из первых высказался против войны во Вьетнаме.

Очень скоро Элис тоже стала ярым противником политики американского правительства в Индокитае. «Я была против войны во Вьетнаме с тех самых пор, как Кеннеди послал войска, – говорит она, – я читала сводки и репортажи о том, что там происходит. И я была твёрдо уверена, что это вторжение затянет нас в страшную трясину».

Это противостояние американскому правительству проникло и в семью. В 1967 году Элис повторно вышла замуж, и её новый муж, Морис Липпман, будучи майором ВВС, подал в отставку, чтобы показать своё отношение к этой войне. Его сын Эндрю Липпман учился в МТИ, и был до конца учёбы освобождён от призыва. Но в случае разрастания конфликта отсрочку могли отменить, что в итоге и произошло. Наконец, угроза висела и над Ричардом, который хоть и был ещё слишком юн для службы, но вполне мог попасть туда в дальнейшем.

«Вьетнам был главной темой разговоров в нашем доме, – вспоминает Элис, – мы постоянно толковали о том, что будет, если война затянется, что нам и детям нужно будет делать, если их призовут. Мы все были против войны и призыва в армию. Мы были твёрдо убеждены, что это ужасно».

У самого Ричарда война во Вьетнаме вызывала целую бурю эмоций, где главными чувствами были растерянность, страх и осознание своего бессилия перед политической системой. Столлман едва мог смириться с довольно мягкой и ограниченной авторитарностью частной школы, а от мыслей об армейской учебной части его вовсе бросало в дрожь. Он был уверен, что не сможет пройти через это и остаться в своём уме.

«Страх буквально опустошил меня, но у меня не было ни малейших идей о том, что мне делать, я даже на демонстрацию боялся пойти, – вспоминает Столлман о том дне рождения 16 марта, когда ему вручили страшный билет во взрослую жизнь, – можно было уехать в Канаду или Швецию, но у меня это в голове не укладывалось. Как мне решиться на такое? Я ничего не знал о самостоятельной жизни. В этом плане я был совершенно не уверен в себе». Конечно, ему предоставили отсрочку для учёбы в вузе – одну из последних, потом американское правительство перестало их давать – но эти несколько лет пройдут быстро, и что делать тогда?

>>> Читать далее (PDF)

>>> Подробности

★★★★★

Проверено: Shaman007 ()

Ответ на: комментарий от xaizek

Глава начинается с нац. пола времён шестидесятых, что поделать.

btw, как только появятся статьи — это решит проблему. А то с этим непонятно — вроде и в Talks, но люди читают и им нравится... потому в мини новость.

anonymous ()

RMS курильщика. Был хорошим мальчиком, но в детстве начал играть в политоту и покатился. Теперь понятны корни его прогонов.

anonymous ()

Очень скоро Элис тоже стала ярым противником политики американского правительства в Индокитае. «Я была против войны во Вьетнаме с тех самых пор, как Кеннеди послал войска, – говорит она, – я читала сводки и репортажи о том, что там происходит. И я была твёрдо уверена, что это вторжение затянет нас в страшную трясину».

если верить википедии:

Джон Фицдже́ральд «Джек» Ке́ннеди (англ. John Fitzgerald «Jack» Kennedy, известный также как JFK (Джей-Эф-Кей); 29 мая 1917, Бруклайн — 22 ноября 1963, Даллас) 35-й президент США (1961—1963)

Подготовка полномасштабного вмешательства США (1964—1965)

Американское вмешательство (1965—1973)

anonymous ()
Ответ на: комментарий от anonymous

Наверное, речь не про того Кеннеди. Их же там дофига было с такой фамилией. Или тётечка просто ошиблась в воспоминаниях. Но в оригинале написано: Кеннеди


``I was against the Vietnam War from the time Kennedy sent troops," she says.

alexferman ()
Ответ на: комментарий от anonymous

Подготовка полномасштабного вмешательства США (1964—1965)

на два абзаца выше этого прочитай в той же статье.
вот если бы википедию писал фрактал... (хорошо что это не так)

duraki ★★★ ()
Ответ на: комментарий от alexferman

А нет, всё верно:

При Кеннеди произошло усиление вмешательства США в гражданскую войну в Южном Вьетнаме; в 1961 году он отправил в Южный Вьетнам первые регулярные подразделения вооружённых сил США (до этого там несли службу только военные советники). К концу 1963 года США истратили на войну во Вьетнаме 3 млрд долларов[29], в Южном Вьетнаме находились 16 тыс. солдат и офицеров США[30].

alexferman ()
Ответ на: комментарий от alexferman

так это до полномасштабных боевых действий, попытка подавления устрашением

Попытки мирного урегулирования конфликта

Документы, обнаруженные в польских и американских архивах, свидетельствуют, что за три года до того, как во Вьетнам были введены американские войска, США и СССР тайно искали способ мирного урегулирования конфликта.

В апреле 1962 года Джон Кеннеди намеревался начать переговоры с Северным Вьетнамом при посредничестве Индии, опираясь при этом на поддержку американского посла в этой стране Джона Кеннета Голбрайта.

Позже, в январе 1963 года, в качестве посредника предполагалось использовать Польшу, которая передала предложения по мирному урегулированию Москве.

Согласно документам, Голбрайт состоял в дружеских отношениях с премьер-министром Индии Джавахарлалом Неру и был близким доверенным лицом Кеннеди. Голбрайт регулярно отправлял президенту США многочисленные телеграммы, в частности, касавшиеся целесообразности военного вмешательства в дела Вьетнама. По признанию самого Голбрайта, в апреле 1962 года он представил Кеннеди двухстраничный план по использованию Индии в качестве эмиссара в мирных переговорах.

Уладить вьетнамский конфликт дипломатическими методами при посредничестве Индии и Польши не удалось из-за северовьетнамского сопротивления и серьезного давления, которое оказывали на Кеннеди военные советники[68].

anonymous ()

Немного продолжения

Ричард помнит, как его впечатлили высказывания членов семьи на эту тему. Вспоминает плакатики, что напечатал и распространил его отец, сравнив в них массовое убийство в Сонгми с преступлениями нацистов во Вторую Мировую. Этот поступок отца не на шутку взволновал Столлмана. «Я восхищался тем, что он сделал, – говорит Ричард, – но сам я и представить не мог, что делать. Я боялся, что безжалостная система призыва уничтожит меня».

По большей части, Столлмана отталкивал стиль и цели основной массы антивоенного движения. Подобно другим участникам Колумбийской программы естественнонаучных достижений, он видел в демонстрациях зрелищный отвлекающий манёвр. 3 . В конце концов, как рассказывает Столлман, хаотичные антивоенные силы перестали отличаться от хаотичных сил подростковых субкультур. Вместо того, чтобы увлекаться Битлами, его ровесницы фанатели от политических активистов вроде Эбби Хоффмана и Джерри Рубина. Для подростка, который горячо хотел нормальных отношений с ровесниками, лозунг «занимайтесь любовью, а не войной» звучал как издёвка. Столлман нисколько не хотел воевать, но и любовью заниматься его никто не звал.

«Мне не очень нравилась контркультура, – рассказывает Столлман, – не нравилась популярная музыка, не нравилась мода на наркотики. Наркотиков я вообще боялся. И особенно я не любил антиинтеллектуализм, не любил предвзято негативное отношение к технологиям. В конце концов, я любил компьютеры. Также я не любил бездумную американофобию, с которой часто сталкивался. Есть люди, которые мыслят настолько примитивно, что если выступают против Вьетнамской войны, то обязательно поддерживают северных вьетнамцев. По-моему, они неспособны понять, что дело может быть несколько сложнее».

Такие откровения выделяют ключевую для политического созревания Столлмана черту – прямую зависимость политической активности от уверенности в тех или иных вещах. К 1970 году он уже наработал твёрдые знания в некоторых областях за пределами точных наук. Тем не менее, для анализа антивоенного движения и его крайностей Ричард использовал чистую математическую логику, и в результате пришёл к системе взглядов, которая его устроила. Хотя Столлман был против войны во Вьетнаме, он не нашёл причин отказываться от войны как средства защиты свободы или преодоления несправедливости.

В 80-х годах уже обрётший уверенность Столлман участвовал в вашингтонских массовых акциях за право на аборты. По его словам, этим он старался заглушить своё теперешнее недовольство тогдашней своей гражданской пассивностью.

В 1970 году Ричард отправился в Гарвард, оставив дома долгие кухонные разговоры о политике и Вьетнамской войне. Сейчас он описывает свой переезд из манхэттенской квартиры матери в общежитие в Кембридже одним словом: бегство. В Гарварде он мог проводить сколько угодно времени в покое, просто уйдя в свою комнату. Сверстники Столлмана и не подозревали, каким ветром перемен и свободы был для него этот переезд.

«В Гарварде он выглядел очень несчастным на первых порах, – вспоминает Дэн Чесс, сокурсник Столлмана по Колумбийской программе, который тоже поступил в Гарвард, – можно было с полным правом сказать, что отношения с людьми были для него очень трудным делом, а в Гарварде не было ни малейшей возможности их избежать. Это место требует активной социальной жизни».

Чтобы легче адаптироваться, Ричард налёг на свои козыри: математику и точные науки. Вместе с большей частью учеников Колумбийской программы он без особого труда прошёл квалификационный экзамен для Math 55 – усиленного математического курса, обросшего легендами и жуткими историями, который ещё называли «казармой» и «концентрационным лагерем» для новеньких математиков Гарварда. Внутри группы выпускники «колумбийцы» сформировали прочное сообщество. «Мы были математической бандой, – смеётся Чесс, – по сравнению с Колумбией, экзамены Гарварда были развлечением».

alexferman ()
Ответ на: Немного продолжения от alexferman

Но такую гордость ещё нужно было обосновать, пройдя через Math 55, который давал четырёхлетнюю программу за 2 семестра. Это был выбор настоящих маньяков. «Курс был что надо, – делится впечатлениями Дэвид Харбатер, член „математической банды“, а ныне – известный своими работами профессор математики Пенсильванского Университета, – думаю, можно уверенно заявить, что такого мощного и продвинутого курса для новоявленных студентов нигде и никогда не было. Чтобы вы приблизительно понимали, о чём идёт речь: ко второму семестру мы уже вовсю работали с дифференциальной геометрией на банаховых многообразиях. Это полный отвал башки, потому что обычно с банаховыми многообразиями люди начинают знакомиться на втором году аспирантуры».

В начале курса Math 55 группа насчитывала 75 студентов, но до конца второго семестра добрались лишь 20 человек. Как говорит Харбатер, только половина оставшейся группы хорошо понимали, чем они занимаются, из них 8 впоследствии стали профессорами математики, один стал преподавать физику.

«И ещё один – был Ричард Столлман», – говорит Харбатер.

По словам Сета Брайдбарта, который также прошёл курс Math 55, Столлман выделялся даже на фоне этой двадцатки. «Он не искал лёгких путей, – рассказывает Сет, – в математике есть общепринятый метод, который все используют неправильно. По сути, это злоупотребление формализмом. Вам нужно определить функцию чего-то там, и вот что вы делаете: задаёте функцию, а потом доказываете, что она строго определена. Ричард сделал так только раз, а потом делал наоборот – определял соотношение и доказывал, что это функция. То есть, для нас всех это было „наоборот“, а на самом деле это и было правильное использование метода. В этом был весь Столлман».

Именно на курсе Math 55 у Ричарда стала складываться репутация гения. Брайдбарт сразу согласился с его превосходством, но Чесс, тоже будучи сильнейшим математиком, продолжал состязаться с ним за звание лучшего математика группы, и осознал гениальность Столлмана лишь в следующем году. «Это было на матанализе, – вспоминает Чесс, ныне профессор математики Хантерского колледжа, – мы работали над доказательством в области комплекснозначных функций, и Ричард додумался до идеи, которая основывалась на аналогии с вариационным исчислением. Тогда я впервые увидел, как он для решения задачи может отыскать очень эффективный и совершенно неожиданный путь».

Для Чесса это был переломный момент. Он понял, что есть уровни знания и понимания, которые ему недоступны, хотя поначалу таковыми не выглядят. Ты просто натыкаешься на прозрачную стену, как птица, которая бьётся в окно. «В этом суть математики, – говорит Чесс, – вам не нужно быть математическим гением, чтобы распознать математического гения. Я мог сказать, что был где-то возле того, но в то же время я понимал, что я всё-таки не гений. Если бы Ричард выбрал стезю математика, он стал бы великим учёным мирового уровня».

Блестящий успех Столлмана в учёбе уравновешивался беспросветной неудачей в социальной жизни. Даже когда другие члены «математической банды» кооперировались для решения заданий Math 55, Ричард работал в одиночку. То же относилось и к его быту. В заявлении на общежитие Столлман выразился предельно ясно: «Предпочитаю невидимого, неслышимого, неосязаемого соседа по комнате». Чиновники Гарварда проявили редкую чуткость к такому пожеланию, и весь первый курс Ричард прожил в комнате один.

Брайдбарт был единственным членом «математической банды», который на первом курсе жил в том же общежитии, что и Столлман. Он говорит, что Ричард медленно, но верно учился общению с другими студентами. Он вспоминает, как соседи по общежитию, впечатлённые интеллектом Столлмана, начали приглашать его на тусовки в столовую или комнаты, где дискутировали обо всём на свете.

«У нас были обычные такие дебаты о решении мировых проблем или о последствиях какого угодно явления, – рассказывает Брайдбарт, – скажем, кто-то изобретает сыворотку бессмертия. Что тогда вы будете делать? Какие политические последствия это повлечёт? Если вы раздадите её всем подряд, мир быстро переполнится людьми и погибнет. Если вы начнёте раздавать её избирательно, это сразу разделит человечество на высший и низший классы. Ричард лучше других умел анализировать ситуации и предвидеть тонкие, неочевидные последствия решений».

Столлман хорошо помнит эти дискуссии. «Я всегда был за бессмертие, – говорит он, – как мы ещё сможем узнать, на что будет похож мир через 200 лет?» Заинтересовавшись, Ричард стал расспрашивать знакомых, согласятся ли они стать бессмертными, если им предложат. «Меня поразило, что большинство людей считали бессмертие чем-то плохим». Они говорили, что смерть это неплохо, потому что нет смысла жить в старости и дряхлости, а старение – тоже хорошо, потому что готовит человека к смерти. И даже не видели в этом логическом порочном круге ничего странного.

В общем, у Столлмана сложилась репутация первоклассного математика и сильнейшего дебатёра, причём без каких-либо усилий с его стороны. Напротив, он всячески избегал откровенно состязательных мероприятий, на которых мог бы проявить себя во всём блеске. Брайдбарт вспоминает, как на исходе первого курса Ричард уклонился от участия в Патнемском тестировании – престижном конкурсном экзамене для студентов-математиков США и Канады. Патнем – не только отличный способ проверить уровень своих знаний, но и реальный шанс получить работу в лучших вузах и научных центрах. По кампусу ходили слухи, что набравшему самое большое количество очков гарантирована стипендия в любом вузе страны, включая Гарвард. Но пройти этот тест было непросто – как и Math 55, Патнем был ориентирован на лучших из лучших в математике. Экзамен состоял из 2 частей и длился 6 часов, и даже такие ветераны Колумбийской программы и Math 55, как Брайдбарт, описывают Патнем как труднейшее математическое испытание в жизни.

«Чтобы вы понимали, насколько безумно сложен этот тест, – говорит Брайдбарт, – приведу статистику: максимальный результат равнялся 120 баллам, а я в первый год набрал около 30 баллов, и этот показатель был достаточно хорошим, чтобы я занял 101 место по стране».

Когда Столлман отказался пройти Патнем, это удивило всех. Брайдбарт рассказывает, как за обедом они с другими студентами насели на него, допытываясь, почему он не стал проходить тест. «Ричард ответил, что боялся сплоховать», – вспоминает Брайдбарт. Но когда они быстро набросали по памяти несколько задач Патнема, Столлман быстро решил их все. «Такое ощущение, что под „сплоховать“ он имел в виду второе место или что-то вроде этого», – смеётся Брайдбарт.

alexferman ()
Последнее исправление: alexferman (всего исправлений: 1)
Ответ на: комментарий от alexferman

Сам Ричард описывает этот эпизод немного иначе. «Да, я решил одну или две задачи из тех, что они набросали, но я точно помню, что решил не все», – говорит он. Но Столлман подтверждает слова Брайдбарта касательно причины отказа – он действительно боялся этого теста. Ему было нетрудно поправлять ошибки однокурсников и преподавателей, но когда речь заходила о жёстком соревновании на звание самого умного и способного, Ричард испытывал страх вперемешку с отвращением. И если соревнования можно избежать, то почему бы не воспользоваться этой возможностью?

«Ровно по этой же причине я никогда не любил шахматы, – объясняет Столлман, – всякий раз, как я принимаюсь за игру, я начинаю бояться, что ошибусь и проиграю, и из-за этого я действительно делаю глупые ошибки и проигрываю. Получается самоисполняющееся пророчество, основанное на страхе». Он избегает этой проблемы, просто не играя в шахматы.

Возможно, именно такие страхи побудили Столлмана отказаться от карьеры математика, но это спорный вопрос. К концу первого курса у Столлмана отчётливо проявились сторонние увлечения, в частности – программирование, которое из потаённого влечения школьной поры переросло в явную страсть. Студенты-математики часто отстранялись от зубодробительной учёбы, погружаясь в другие области вроде истории или искусств. Ричард же спасался в лаборатории информатики.

Когда Столлман распробовал программирование на настоящем компьютере в Нью-Йоркском научном центре IBM, он уже не мог забыть об этом, ему хотелось программировать ещё и ещё. «К концу первого курса в Гарварде я набрался смелости и зашёл в компьютерную лабораторию посмотреть, что у них там было интересного. Я нашёл массу всяких руководств и спросил, найдутся ли у них копии или дополнительные экземпляры, которые я мог бы взять себе». Получив руководства, Ричард принялся штудировать их, изучая спецификации различных компьютеров.

Однажды вскоре после этого Столлман услышал о специальной лаборатории возле Массачусетского технологического института. Она располагалась на 9 этаже Техносквера – коммерческого здания МТИ, стоящего через дорогу от кампуса. По слухам, лаборатория занималась передовыми исследованиями в области искусственного интеллекта, и была напичкана новейшими компьютерами и программным обеспечением.

Крайне заинтригованный Столлман решил туда наведаться.

Далеко ехать не пришлось – всего 10 минут поездом и 2 мили пешком, но этого хватило, чтобы попасть в совершенно другой мир. МТИ представлял собой запутанный лабиринт соединённых между собой зданий, в противовес просторному кампусу Гарварда в классическом загородном стиле. Отличались и студенты – в МТИ словно собрались безалаберные гики со всей страны, тогда как Гарвард был полон вымуштрованных щёголей, добивающихся политического влияния.

Ощущение разительного контраста получило своё продолжение и в Лаборатории ИИ. Ничего общего с компьютерными лабораториями Гарварда: ни вахтёра на входе, ни списков очерёдности доступа к терминалам, ни музейного правила «смотри, но не трогай». Вместо этого Ричард увидел множество свободных терминалов и роботизированных рук, которые, видимо, использовались в каком-то эксперименте с ИИ. Встретив сотрудника Лаборатории, Столлман спросил, есть ли у них какая-нибудь запасная документация, которую им не жаль было бы одолжить любознательному студенту. «Кое-что у них было, но, по большей части, они ничего не документировали, – рассказывает Столлман, – они, по сути, были хакерами, и делали массу вещей, не тратя время на документацию».

Ричард получил там кое-что получше всяких руководств, а именно – работу. Ему поручили написать эмулятор PDP-11, который запускался бы на PDP-10. На следующей неделе Столлман вернулся в Лабораторию ИИ, уселся за первый попавшийся свободный терминал, и начал писать код.

Вспоминая об этом, он не видит ничего странного в том, что Лаборатория наняла на работу непонятно кого. «Тогда это было в порядке вещей. Да и сейчас это вполне нормально, почему бы и нет? Я точно так же найму первого встречного, если пойму, что он хорош в деле. Унылые бюрократы своими тягомотными процедурами убивают всю эффективность сотрудничества, когда ты встречаешь нужного человека, и в тот же час он сидит за компьютером и пишет код».

Такой унылой тягомотной бюрократии Столлман вдоволь наелся в компьютерной лаборатории Гарварда. Там доступ к терминалам распределялся согласно академической иерархии. Как и всякому студенту, Ричарду порой приходилось часами ждать своей очереди, в то время как многие терминалы простаивали свободными в запертых кабинетах преподавателей, и это выглядело совершенно неразумным. Столлман продолжал время от времени наведываться в компьютерные кабинеты Гарварда, но эгалитарная атмосфера Лаборатории нравилась ему намного больше. «Это был глоток свежего воздуха, – говорит он, – в Лаборатории ИИ людей больше заботила работа, а не возня с иерархией и званиями».

Столлман быстро понял, что принцип Лаборатории, гласящий «кто первый пришёл – того и терминал» сложился благодаря влиянию группы идейных работников, во многом ещё со времён проекта MAC – финансируемой Минобороны исследовательской программы по созданию первых операционных систем разделения времени. Многие работники уже были легендами компьютерного мира. Например, Ричард Гринблатт, штатный эксперт по LISP и автор шахматной программы Mac Hack, которая в своё время отправила в утиль риторику известного критика ИИ Хьюберта Дрейфуса. Или Джеральд Сассмен, создатель блочной ИИ-программы HACKER. Ну и, конечно же, Билл Госпер, штатный гений математики, который в то время с головой ушёл в компьютерную игру LIFE и связанную с ней философию.

Члены этой дружной группы называли себя «хакерами». Со временем они стали называть хакером и Столлмана, приобщив его к идеалам «хакерской этики». Хакеры могли торчать за компьютером по 36 часов подряд, исследуя границы своих и компьютерных возможностей. Поэтому им нужен был постоянный доступ к свободным компьютерам и самая полная и полезная информация о них. Хакеры открыто говорили о том, как изменить мир с помощью компьютерных программ, и Ричард стал бессознательно разделять их презрение и неприязнь к любым преградам на этом благородном пути. Главными же преградами были плохие программы, бюрократия в науке и человеческий эгоизм.

Столлман выслушал местные предания о том, как хакеры творчески преодолевали всякие бюрократические препятствия, в частности – всеми способами «высвобождали» заблокированные профессорами терминалы. Нет, здесь не процветало собственническое отношение к компьютерам, как в Гарварде. Здесь кто-нибудь мог заблокировать доступ просто по рассеянности, уходя домой вечером. Тогда хакеры спешили исправить положение и на следующий день высказать виновнику протест против такого неконструктивного поведения. Иногда приходилось «хакать замки» или проникать в запертый кабинет через фальшпотолок. Был случай, когда он обвалился вместе с незадачливым «хакером». Столлман рассказывает, что однажды ему показали тележку с
увесистым металлическим брусом, которой таранили дверь одного профессора.

alexferman ()
Последнее исправление: alexferman (всего исправлений: 1)
Ответ на: комментарий от alexferman

Члены этой дружной группы называли себя «хакерами». Со временем они стали называть хакером и Столлмана, приобщив его к идеалам «хакерской этики». Хакеры могли торчать за компьютером по 36 часов подряд, исследуя границы своих и компьютерных возможностей. Поэтому им нужен был постоянный доступ к свободным компьютерам и самая полная и полезная информация о них. Хакеры открыто говорили о том, как изменить мир с помощью компьютерных программ, и Ричард стал бессознательно разделять их презрение и неприязнь к любым преградам на этом благородном пути. Главными же преградами были плохие программы, бюрократия в науке и человеческий эгоизм.

это не та история, где отменяли пароли к своим логинам и призывали всех делать то же самое?

anonymous ()
Ответ на: комментарий от alexferman

Столлман быстро понял, что принцип Лаборатории, гласящий «кто первый пришёл – того и терминал» сложился благодаря влиянию группы идейных работников, во многом ещё со времён проекта MAC – финансируемой Минобороны исследовательской программы по созданию первых операционных систем разделения времени. Многие работники уже были легендами компьютерного мира. Например, Ричард Гринблатт, штатный эксперт по LISP и автор шахматной программы Mac Hack, которая в своё время отправила в утиль риторику известного критика ИИ Хьюберта Дрейфуса. Или Джеральд Сассмен, создатель блочной ИИ-программы HACKER. Ну и, конечно же, Билл Госпер, штатный гений математики, который в то время с головой ушёл в компьютерную игру LIFE и связанную с ней философию.

Здесь должна быть ссылка на книгу Стивена Леви. Если кто не читал, рекомендую. (Про самого RMS там тоже есть, но немного.)

hobbit ★★★★★ ()
Ответ на: комментарий от hobbit

вот как всегда любой на улице скажет, что знает или слышал такие имена как Стив Джобс, Билл Гейтс и т.п. Некоторые ещё Линуса Торвальдса вспомнят. Но кто из них хотя бы слышал эти имена. Да что там говорить, кто из них знает имя Танненбаума.

Alexanderuser ()
Ответ на: комментарий от alexferman

Тащем-то называть хакерами взломщиков логичнее, ибо to hack

Hack – это любое нестандартное решение. Потому хакер может быть взломщиком, а может и не быть. И обратно тоже – не каждый взломщик хакер (ибо может пользоваться только написанными кем-то утилитами, а сам никаких непосредственно хаков не делать).

jollheef ★★★★★ ()
Ответ на: комментарий от jollheef

Hack – это любое нестандартное решение

Я даже как-то не припомню, чтобы в айтишной публицистике или литературе встречал это слово в таком значении. Нестандартные решения обычно называют tricks.

alexferman ()
Ответ на: комментарий от alexferman

Я даже как-то не припомню, чтобы в айтишной публицистике или литературе встречал это слово в таком значении. Нестандартные решения обычно называют tricks.

https://www.google.es/search?q="I+found+a+hack"

jollheef ★★★★★ ()

Лоровцы! Не называйте крякеров хакерами. Крякер - это взломщик. Хакер - это IT специалист с нестандартным подходом к решению задач.

anonymous ()

Напряжённые отношения с матерью не помешали Ричарду унаследовать её страсть к прогрессивным политическим идеям

Байопик Столлмана продолжается. Фанаты обчитывают главы и делятся ощущениями от прочитанного. Успех.

RedEyedMan4 ★★★★★ ()